Неточные совпадения
А ваш-то
дедушка стоит на балконе да посматривает; а
бабушка под окном сидит
и тоже глядит.
Это было очень обидно слышать, возбуждало неприязнь к
дедушке и робость пред ним. Клим верил отцу: все хорошее выдумано — игрушки, конфеты, книги с картинками, стихи — все. Заказывая обед,
бабушка часто говорит кухарке...
Генеалогия главных лиц моего рассказа: Веры Павловны Кирсанова
и Лопухова не восходит, по правде говоря, дальше
дедушек с
бабушками,
и разве с большими натяжками можно приставить сверху еще какую-нибудь прабабушку (прадедушка уже неизбежно покрыт мраком забвения, известно только, что он был муж прабабушки
и что его звали Кирилом, потому что
дедушка был Герасим Кирилыч).
В другой раз дядя, вооруженный толстым колом, ломился со двора в сени дома, стоя на ступенях черного крыльца
и разбивая дверь, а за дверью его ждали
дедушка, с палкой в руках, двое постояльцев, с каким-то дрекольем,
и жена кабатчика, высокая женщина, со скалкой; сзади их топталась
бабушка, умоляя...
И вспоминал, у кого в городе есть подходящие невесты.
Бабушка помалкивала, выпивая чашку за чашкой; я сидел у окна, глядя, как рдеет над городом вечерняя заря
и красно́ сверкают стекла в окнах домов, —
дедушка запретил мне гулять по двору
и саду за какую-то провинность.
Моя дружба с Иваном всё росла;
бабушка от восхода солнца до поздней ночи была занята работой по дому,
и я почти весь день вертелся около Цыганка. Он всё так же подставлял под розги руку свою, когда
дедушка сек меня, а на другой день, показывая опухшие пальцы, жаловался мне...
В субботу, перед всенощной, кто-то привел меня в кухню; там было темно
и тихо. Помню плотно прикрытые двери в сени
и в комнаты, а за окнами серую муть осеннего вечера, шорох дождя. Перед черным челом печи на широкой скамье сидел сердитый, непохожий на себя Цыганок;
дедушка, стоя в углу у лохани, выбирал из ведра с водою длинные прутья, мерял их, складывая один с другим,
и со свистом размахивал ими по воздуху.
Бабушка, стоя где-то в темноте, громко нюхала табак
и ворчала...
— Уйди, — приказала мне
бабушка; я ушел в кухню, подавленный, залез на печь
и долго слушал, как за переборкой то — говорили все сразу, перебивая друг друга, то — молчали, словно вдруг уснув. Речь шла о ребенке, рожденном матерью
и отданном ею кому-то, но нельзя было понять, за что сердится
дедушка: за то ли, что мать родила, не спросясь его, или за то, что не привезла ему ребенка?
Иногда Цыганок возвращался только к полудню; дядья,
дедушка поспешно шли на двор; за ними, ожесточенно нюхая табак, медведицей двигалась
бабушка, почему-то всегда неуклюжая в этот час. Выбегали дети,
и начиналась веселая разгрузка саней, полных поросятами, битой птицей, рыбой
и кусками мяса всех сортов.
—
Бабушка тебя боится, она говорит — чернокнижник ты, а
дедушка тоже, что ты богу — враг
и людям опасный…
Но теперь я решил изрезать эти святцы
и, когда дед отошел к окошку, читая синюю, с орлами, бумагу, я схватил несколько листов, быстро сбежал вниз, стащил ножницы из стола
бабушки и, забравшись на полати, принялся отстригать святым головы. Обезглавил один ряд,
и — стало жалко святцы; тогда я начал резать по линиям, разделявшим квадраты, но не успел искрошить второй ряд — явился
дедушка, встал на приступок
и спросил...
Слова были знакомы, но славянские знаки не отвечали им: «земля» походила на червяка, «глаголь» — на сутулого Григория, «я» — на
бабушку со мною, а в
дедушке было что-то общее со всеми буквами азбуки. Он долго гонял меня по алфавиту, спрашивая
и в ряд
и вразбивку; он заразил меня своей горячей яростью, я тоже вспотел
и кричал во всё горло. Это смешило его; хватаясь за грудь, кашляя, он мял книгу
и хрипел...
— Мачеха меня не любит, отец тоже не любит,
и дедушка не любит, — что же я буду с ними жить? Вот спрошу
бабушку, где разбойники водятся,
и убегу к ним, — тогда вы все
и узнаете… Бежим вместе?
Когда
бабушка повитуха показала ему новорожденного младенца,
дедушка благословил его
и вслух всем промолвил...
Старым, насиженным местом русский человек паче всего дорожит — не покинет он дома, где родились
и сам,
и его родители, не оставит места, где на погосте положены его
дедушки,
бабушки и другие сродники.
Несмотря на зазорную репутацию, предшествовавшую молодому соседу,
и дедушка и бабушка приняли его радушно. Они чутьем догадались, что он приехал свататься, но, вероятно, надеялись, что Фиска-змея не даст себя в обиду,
и не особенно тревожились доходившими до них слухами о свирепом нраве жениха.
Дедушка даже счел приличным предупредить молодого человека.
Вспоминались покойный
дедушка Порфирий Васильич, покойная
бабушка Надежда Осиповна, их наставления, поговорки, привычки
и даже любимые кушанья.
Как я упомянул выше, Анфиса Порфирьевна была младшая из дочерей
дедушки Порфирия Васильича
и бабушки Надежды Гавриловны.
Бабушка, беспрестанно со слезами вспоминая
дедушку, кушала довольно; она после обеда, по обыкновению, легла уснуть, а мать
и отец принялись распоряжаться своим помещением в доме.
После чаю у
бабушки в горнице начались разговоры о том, как умирал
и что завещал исполнить
дедушка, а также о том, что послезавтра будут его хоронить.
Возвращаясь с семейных совещаний, отец рассказывал матери, что покойный
дедушка еще до нашего приезда отдал разные приказанья
бабушке: назначил каждой дочери, кроме крестной матери моей, доброй Аксиньи Степановны, по одному семейству из дворовых, а для Татьяны Степановны приказал купить сторгованную землю у башкирцев
и перевести туда двадцать пять душ крестьян, которых назвал поименно; сверх того, роздал дочерям много хлеба
и всякой домашней рухляди.
Я думал, что когда умрет
дедушка, то
и бабушка, верно, умрет, потому что она старая
и седая.
Вот как текла эта однообразная
и невеселая жизнь: как скоро мы просыпались, что бывало всегда часу в восьмом, нянька водила нас к
дедушке и бабушке; с нами здоровались, говорили несколько слов, а иногда почти
и не говорили, потом отсылали нас в нашу комнату; около двенадцати часов мы выходили в залу обедать; хотя от нас была дверь прямо в залу, но она была заперта на ключ
и даже завешана ковром,
и мы проходили через коридор, из которого тогда еще была дверь в гостиную.
Милая моя сестрица была так смела, что я с удивлением смотрел на нее: когда я входил в комнату, она побежала мне навстречу с радостными криками: «Маменька приехала, тятенька приехал!» — а потом с такими же восклицаниями перебегала от матери к
дедушке, к отцу, к
бабушке и к другим; даже вскарабкалась на колени к
дедушке.
Понимая дело только вполовину, я, однако, догадывался, что маменька гневается за нас на
дедушку,
бабушку и тетушку
и что мой отец за них заступается; из всего этого я вывел почему-то такое заключение, что мы должны скоро уехать, в чем
и не ошибся.
Дедушка пошел в свою горницу,
и я слышал, как
бабушка, идя за ним, говорила: «Вот, батюшка, сам видишь.
Она, например, не понимала, что нас мало любят, а я понимал это совершенно; оттого она была смелее
и веселее меня
и часто сама заговаривала с
дедушкой,
бабушкой и теткой; ее
и любили за то гораздо больше, чем меня, особенно
дедушка; он даже иногда присылал за ней
и подолгу держал у себя в горнице.
Дедушка хотел нас кормить разными своими кушаньями, но
бабушка остановила его, сказав, что Софья Николавна ничего такого детям не дает
и что для них приготовлен суп.
Она повела нас в горницу к
дедушке, который лежал на постели, закрывши глаза; лицо его было бледно
и так изменилось, что я не узнал бы его; у изголовья на креслах сидела
бабушка, а в ногах стоял отец, у которого глаза распухли
и покраснели от слез.
Там был полуразвалившийся домишко, где жили некогда мой
дедушка с
бабушкой, где родились все мои тетки
и мой отец.
Дом был весь занят, — съехались все тетушки с своими мужьями; в комнате Татьяны Степановны жила Ерлыкина с двумя дочерьми; Иван Петрович Каратаев
и Ерлыкин спали где-то в столярной, а остальные три тетушки помещались в комнате
бабушки, рядом с горницей больного
дедушки.
Дедушка с
бабушкой стояли на крыльце, а тетушка шла к нам навстречу; она стала уговаривать
и ласкать меня, но я ничего не слушал, кричал, плакал
и старался вырваться из крепких рук Евсеича.
За обедом нас всегда сажали на другом конце стола, прямо против
дедушки, всегда на высоких подушках; иногда он бывал весел
и говорил с нами, особенно с сестрицей, которую называл козулькой; а иногда он был такой сердитый, что ни с кем не говорил;
бабушка и тетушка также молчали,
и мы с сестрицей, соскучившись, начинали перешептываться между собой; но Евсеич, который всегда стоял за моим стулом, сейчас останавливал меня, шепнув мне на ухо, чтобы я молчал; то же делала нянька Агафья с моей сестрицей.
Бабушка и тетушка, которые были недовольны, что мы остаемся у них на руках,
и даже не скрывали этого, обещали, покорясь воле
дедушки, что будут смотреть за нами неусыпно
и выполнять все просьбы моей матери.
Вот как происходило это посещение: в назначенный день, часов в десять утра, все в доме было готово для приема гостей: комнаты выметены, вымыты
и особенно прибраны; деревенские лакеи, ходившие кое в чем, приодеты
и приглажены, а также
и вся девичья; тетушка разряжена в лучшее свое платье; даже
бабушку одели в шелковый шушун
и юбку
и повязали шелковым платком вместо белой
и грязной какой-то тряпицы, которою она повязывалась сверх волосника
и которую едва ли переменяла со смерти
дедушки.
К обеду все воротились
и привезли с собой попа с попадьей, накрыли большой стол в зале, уставили его множеством кушаний; потом подали разных блинов
и так же аппетитно все кушали (разумеется, кроме отца
и матери), крестясь
и поминая
бабушку, как это делали после смерти
дедушки.
Дедушку с
бабушкой мне также хотелось видеть, потому что я хотя
и видел их, но помнить не мог: в первый мой приезд в Багрово мне было восемь месяцев; но мать рассказывала, что
дедушка был нам очень рад
и что он давно зовет нас к себе
и даже сердится, что мы в четыре года ни разу у него не побывали.
Видя мать бледною, худою
и слабою, я желал только одного, чтоб она ехала поскорее к доктору; но как только я или оставался один, или хотя
и с другими, но не видал перед собою матери, тоска от приближающейся разлуки
и страх остаться с
дедушкой,
бабушкой и тетушкой, которые не были так ласковы к нам, как мне хотелось, не любили или так мало любили нас, что мое сердце к ним не лежало, овладевали мной,
и мое воображение, развитое не по летам, вдруг представляло мне такие страшные картины, что я бросал все, чем тогда занимался: книжки, камешки, оставлял даже гулянье по саду
и прибегал к матери, как безумный, в тоске
и страхе.
Я вслушивался в беспрестанные разговоры об этом между отцом
и матерью
и наконец узнал, что дело уладилось: денег дал тот же мой книжный благодетель С.
И. Аничков, а детей, то есть нас с сестрой, решились завезти в Багрово
и оставить у
бабушки с
дедушкой.
Дедушка слушал меня внимательно, приветливо улыбался, наконец сказал, как-то значительно посмотря на
бабушку и тетушку: «Это хорошо, что ты мать любишь.
Мы прежде никогда не обедали розно с отцом
и матерью, кроме того времени, когда мать уезжала в Оренбург или когда была больна,
и то мы обедали не одни, а с
дедушкой,
бабушкой и тетушкой,
и мне такое отлучение
и одиночество за обедом было очень грустно.
Прежние лица «Хроники» выходят опять на сцену, а старшие, то есть
дедушка и бабушка, в продолжение рассказа оставляют ее навсегда…
Она привезла с собою двух дочерей, которые были постарше меня; она оставила их погостить у
дедушки с
бабушкой и сама дня через три уехала.
Но
дедушка возразил,
и как будто с сердцем, что это все пустяки, что ведь дети не чужие
и что кому же, как не родной
бабушке и тетке, присмотреть за ними.
Пришли ко мне твои
дедушка и бабушка и сказали: «Любушка, к тебе сватается председатель мирового съезда Николай Федорович Александров; человек он добрый, образованный
и даже играет на скрипке.
«Боже! Спаси папу, маму, братьев, сестер,
дедушку,
бабушку и всех людей. Упокой, боже, души всех умерших. Ангел-хранитель, не оставь нас. Помоги нам жить дружно. Во имя отца
и сына
и святого духа. Аминь».
Я достал свою полушку, пошел
и спешил вспомнить, за кого чтоб молился нищий: за меня, конечно,
и за Машу Плещееву; за папу
и маму; за
бабушку, — ведь она мне дала полушку; потом за упокой души
дедушки Викентия Михайловича
и другого
дедушки, маминого отца, Павла Васильевича.
По Тульской губернии у нас много жило родственников-помещиков —
и крупных
и мелких. Двоюродные
дедушки и бабушки, дядья. Смидовичи, Левицкие, Юнацкие, Кашерининовы, Гофштетер, Кривцовы, многочисленные их родственники. Летом мы посещали их, чаще всего с тетей Анной. Мама была домоседка
и не любила выезжать из своего дома. Тетя Анна все лето разъезжала по родственникам, даже самым дальним, была она очень родственная.
— Отчего не сказать? — спокойно молвила
бабушка. — Ты не обижайся, ты еще маленький, тебе
и не должно уметь. Да
и кто умеет? Одни жулики. Вон дедушка-то
и умен
и грамотен, а тоже ничего не сумел…
— Мы,
бабушка, целый день всё об наследствах говорим. Он все рассказывает, как прежде, еще до
дедушки было… даже Горюшкино,
бабушка, помнит. Вот, говорит, кабы у тетеньки Варвары Михайловны детей не было — нам бы Горюшкино-то принадлежало!
И дети-то, говорит, бог знает от кого — ну, да не нам других судить! У ближнего сучок в глазу видим, а у себя
и бревна не замечаем… так-то, брат!